8-я линейная полубригада
Группа военно-исторической реконструкции
Русский :: Francais :: English
Как записаться в гренадеры?

hosted by .masterhost


Rambler's Top100

<<< Все статьи

О.В.Соколов
От Революции к Империи
(глава I из книги "Армия Наполеона")

В политическом мире произошли настоящие чудеса, и свершены они французской армией. Эта армия являет собой удивительный феномен, который должен привлечь любопытство одних и заставить задуматься других.

Фон Фабер (январь 1808 г.)

Фон Фабер - высокопоставленный российский чиновник, родом из прибалтийских немцев, автор брошюры, посвященной армии Революции и Империи, изданной в Петербурге в 1808 г.

Невозможно начать рассказ об армии Наполеона, не осветив хотя бы вкратце ее непосредственную предысторию. Конечно, понятие "предыстория" весьма относительно, и, очевидно, в поисках истоков можно зайти далеко, ведь в эпоху Наполеона в войсках продолжало жить немало традиций королевской армии, а некоторые обычаи, термины и т. п. восходили и к французскому рыцарству, и к римским легионам. Однако значение подобных традиций ограничено, при необходимости о них можно упомянуть непосредственно в основном повествовании.

Иначе обстоит дело с эпохой Великой французской революции. Армия Наполеона вышла из армии Республики - организационно, материально, психологически. Конечно, войска Империи претерпели громадные изменения во всех отношениях по сравнению с периодом революционных войн, но многое осталось постоянным до самого момента падения Империи и в известной степени сохранилось даже в современной французской армии. Наконец, армия революции создала самого Наполеона Бонапарта, взрастила будущую блестящую плеяду маршалов и генералов и в немалой, если не в решающей, степени определила сам факт установления Консульства Бонапарта, а затем - Империи Наполеона I.

Поэтому перед тем, как мы погрузимся в полную накала страстей атмосферу войн Империи, необходимо хотя бы ненадолго взглянуть на полтора десятилетия назад, в то время, когда под ударами революционной волны рухнуло здание тысячелетней французской монархии.

Как получилось, что Европейский континент, если и не мирно дремавший, то, по крайней мере, живший в относительной стабильности, нарушаемой лишь ограниченными локальными войнами, вдруг вспыхнул пламенем огромного военного пожара мирового значения?

Еще недавно для почтенного советского "ливрейного" историка и вопроса не могло возникнуть по этому поводу. Конечно же, войну начала коалиция феодальных держав с целью задушить Великую революцию... Теперь, когда слово "революция" принято произносить со знаком минус, благонамеренный русский историк, очевидно, должен в ярких красках описать ужасы якобинского террора и воздать хвалу французским "белым" полкам (благо, слово "белые" идет, также как и многое в русской революции, от этой эпохи).

Не следуя за политической конъюнктурой ни тогда, ни сейчас, мы постараемся ответить на этот вопрос с максимальной беспристрастностью и объективностью.

Когда прогремели залпы пушек, возвещавшие о штурме Бастилии, и пресса разнесла их раскаты по всей Европе, реакция на революционные события у большинства монархических государств, как ни странно, была отнюдь не враждебной. Еще не подозревая, какую опасность таит для них гигантский революционный взрыв, они видели во французских событиях лишь ослабление конкурента, каковым было для них на международной арене королевство Бурбонов. Тем более, подавляющее большинство лидеров Революции на первоначальном этапе и подавно не помышляли о войне.

Однако очень скоро это отношение стало изменяться с обеих сторон. Огромная пропагандистская сила революции начала всерьез беспокоить монархов, тем более что вся просвещенная Европа читала по-французски и так или иначе находилась под воздействием французской культуры, А первыми действиями, которые уже не на шутку взволновали правительства иностранных держав, стали акты Национального учредительного собрания, декретирующие присоединение к Франции Авиньона и земель немецких князей в Эльзасе. Население этих крошечных владений, окруженных со всех сторон французской территорией, было охвачено революционным брожением и в подавляющем большинстве требовало свержения своих сеньоров и присоединения к Франции.

Тысячи французских эмигрантов, хлынувших за границу в связи с радикализацией революционного процесса, готовились к активным действиям. Они собирали свои полки, проникали повсюду ко дворам европейских монархов, запугивая их надвигающейся революцией и требуя от них активных действий. Из-за границы раздались первые угрозы в адрес Франции и бряцание оружия, ставшие уже нешуточными после эпизода с Авиньоном и владениями немецких князей в Эльзасе. 29 августа 1791 г. в замке Пильниц император Леопольд II и прусский король Фридрих-Вильгельм подписали декларацию о совместных действиях и помощи французскому монарху. Людовик XVI и Мария-Антуанетта просили у своих коронованных родственников хорошенько припугнуть чернь. Но все же никто еще всерьез не думал о войне, речь шла скорее об угрозах и политических декларациях. Однако сбор войск на границах и угрозы вызвали не страх среди политических деятелей революции, а напротив, дали им пищу для громоподобных речей. Именно тогда в их головах стали рождаться планы превентивного удара. В ослеплении они считали, что борьба будет легкой. С трибуны Национального собрания Бриссо восклицал: "Французская революция будет священным очагом, искры которого воспламенят все нации, властители которых задумают к ней приблизиться!" Ему вторил Инар: "Твердо скажем европейским кабинетам: если короли начнут войну против народов, мы начнем войну против королей!", а депутат Фоше заявлял: "Посылайте же, глупые тираны, всех ваших глупых рабов, их армии растают, как глыбы льда на пылающей земле!"

И вот в результате 20 апреля 1792 г. подавляющим числом голосов Законодательного собрания* война была объявлена. Однако первые же столкновения с неприятелем оказались для лишенных организации и дисциплины французских войск роковыми. Едва увидев аванпосты австрийцев, армия, наступавшая на Монс, с криком "Измена!" бросилась бежать.

* 1 октября 1791 г. на смену Национальному учредительному собранию пришло так называемое Законодательное собрание.

Но неудачи и вступление неприятельских войск на французскую территорию не запугали мятежную столицу, напротив, весь Париж всколыхнуло мощным импульсом. "Отечество в опасности!" - провозглашали юные ораторы, опоясанные трехцветными шарфами, под звон набатов и гром орудий, стоявших на Новом мосту. Тысячи добровольцев зашагали к границам. Они были еще не обучены, плохо вооружены, но полны решимости и энергии. Король, королева, а также эмигранты, не понимавшие всей силы этого поднимающегося шквала, требовали от командования коалиции хорошенько пугнуть мятежников. Под их давлением герцог Брауншвейгский, в общем довольно мягкий и совсем не жестокий человек, подписал манифест, где он обещал, что в Париже не останется камня на камне, если хоть один волос упадет с головы монарха.

Вместо испуга этот манифест, попавший в раскаленную страстями столицу Франции, вызвал взрыв. 10 августа, спустя три дня после того, как о нем узнали парижане, монархия была свергнута. Невиданный дотоле порыв охватил сотни тысяч людей. С трибуны Законодательного собрания Дантон громовым голосом произнес обессмертившие его слова:

"Набат, который звучит, - это не сигнал тревоги, это марш к атаке на врагов Отечества. Чтобы их победить, господа, нам нужна отвага, еще раз отвага, снова отвага, и Франция будет спасена!" Для французов с этого мгновения война стала войной не на шутку. 20 сентября в битве при Вальми они остановили атаковавших пруссаков и скоро сами перешли в наступление на всех фронтах. На севере, разбив австрийцев под Жемаппом, республиканцы заняли Бельгию. На востоке, тесня пруссаков, вошли в Майнц. На юге при ликовании народа вступили в Ниццу и Савойю. Эти успехи вскружили голову правительству Республики. Радостный прием, который встретили французские войска в Савойе и части германских земель, кажется, подтверждал самые фантасмагорические прожекты освобождения человечества. С трибуны Конвента* Грегуар провозгласил: "Жребий брошен! Мы кинулись в борьбу! Все правительства - наши враги, все народы - наши союзники! Или мы будем уничтожены, или человечество будет свободным!" Так полушуточная война превращалась в мировой пожар.

* В сентябре 1792 г. был собран новый высший законодательный орган - Национальный конвент.

Теперь настало время и коалиции задуматься о том, чем она рискует. Англия, Пруссия, Австрия, Голландия, Испания, Неаполь, Сардиния, множество мелких государств Германии - все поднялись на борьбу. Отныне они понимали, что силы Республики велики, и готовились теперь не к военной прогулке, а к битве не на жизнь, а на смерть. Весной 1793 г. коалиция перешла в наступление. На удесятеренный натиск врага, на сплошные неудачи на фронтах Республика ответила со стократно возросшей энергией и решимостью. К концу 1793 г. французские войска были доведены до небывалой доселе численности: почти миллион человек. Они обрушились на врага с неукротимой энергией и вскоре вновь добились побед. Однако теперь уже никто не мог остановиться: война стала яростной, отчаянной, идеологизированной. Революционные армии снова повсюду пересекли границы Франции, устанавливая везде новые порядки.

Конечно, не стоит смотреть на войны Великой французской революции с современной точки зрения. Они были далеко не столь жестокими и кровавыми, как мировые войны XX в. Еще не были утрачены замечательные "пережитки прошлого": красочные мундиры, военная музыка, любезности между офицерами воюющих сторон и рыцарские жесты по отношению к поверженному неприятелю. Однако Революция до предела идеологизировала войну, выпустила из бутылки джина национальных страстей, ослабленных в космополитический век Просвещения. Перехлестнувшись через границы Франции, война становилась необратимой. Коалиция отныне не могла уступить, ибо победный марш республиканских войск заставлял шататься все европейские троны. С другой стороны, для Республики невозможно было отдать свои завоевания, ибо это означало бы усиление неприятеля, поставившего себе целью не только во что бы то ни стало реставрировать Французскую монархию, но и заставить Францию заплатить за все потери и расходы коалиции.

Все вышесказанное говорит о том, что не феодальные державы бросились, чтобы задушить Революцию, которая героически и справедливо защищала себя, как это доказывала марксистско-ленинская историография, тут же добавляя, что потом пришло чудовище Наполеон и мгновенно превратило "хорошие" войны Революции в захватнические и "империалистические". Войну в 1789-1791 гг. не планировали и не хотели ни идеологи революции, ни правительства монархических стран Европы. Она началась вне зависимости от чьей-либо воли и, благодаря неумолимому воздействию обстоятельств, превратилась в ожесточенный всеевропейский конфликт, пламя которого все более разрасталось и остановить который могла только окончательная победа одной из сторон.

В пламени этой борьбы родилась новая армия. Старые королевские войска подверглись процессу разложения в период Революции. Огромное количество солдат дезертировало, офицеры эмигрировали или ушли в отставку. Даже самые ярые оптимисты понимали, что с этими ослабленными полками нечего было и думать противостоять силам складывающейся коалиции. Поэтому было принято решение о создании новых сил - батальонов добровольцев (волонтеров). Декрет о создании этих частей был утвержден Национальным собранием 12 июня 1791 г. Запись в батальоны должна была быть добровольной, а сами добровольцы - выходцами из национальной гвардии. Последнее условие означало, что это должны быть "почтенные", "благонадежные" люди, ибо только они допускались в национальную гвардию.

В приграничных департаментах, где опасность иностранного вторжения ощущалась как нечто весьма реальное, формирование батальонов волонтеров происходило быстро и дало наибольшие результаты. Много добровольцев было и в охваченном революционным порывом Париже. Зато департаменты, где сильны были клерикальные и консервативные слои, выставили очень небольшое количество батальонов, а некоторые - вообще ни одного. Тем не менее к 1791 г. было сформировано более полутораста батальонов общей численностью около 100 тыс. человек.

Батальоны волонтеров резко отличались от линейных войск. Здесь все было иное - начиная от менталитета, пронизанного революционной идеологией, и кончая униформой, которая у добровольцев была национальных цветов (синий мундир с белыми и красными декоративными деталями), а у старых королевских пехотных полков - белого цвета. Отсюда насмешливые прозвища: "васильки" - так называли волонтеров старые солдаты - и "белозадые", как, недолго думая, окрестили их добровольцы.

Особенно отличался порядок формирования командных кадров волонтерских батальонов. Он был поистине "революционным". Всех командиров, от капрала до полковника, избирали сами добровольцы. Однако здесь сразу нужно сделать важное замечание. Еще до конца 1791 г. появился закон, согласно которому офицерами могли быть выбраны только те, кто уже служил в армии, или, за их неимением, был офицером в национальной гвардии (последнее фактически означало принадлежность к зажиточной буржуазии). Наконец, выборы проходили непосредственно в департаментах под контролем местных властей во главе с буржуазной верхушкой, опиравшейся на свои клиентелы. Так что в результате командовали в батальонах волонтеров не лихие неграмотные мужланы, а, скорее наоборот, очень почтенные граждане. Впрочем, были, конечно, и исключения.

Батальоны волонтеров 1791 г. были, в общем, крайне разнообразны по своему качеству. Вероятно, поэтому столь противоречивы высказывания о волонтерах, колеблющиеся от самых восторженных до самых презрительных.

Вот что писал, например, генерал Монтескью военному министру Сервану по поводу качества частей своей армии: "Полки (имеются в виду линейные войска прим. Олега Соколова), которые прислали из Эльзаса, находятся в жалком состоянии. Во всей армии нет ничего приличного, кроме нескольких батальонов волонтеров. Я хотел бы от всего сердца, чтобы вы прислали побольше этих батальонов, и уверен, что из них можно извлечь большую пользу. Они обычно лучше обучены, лучше дисциплинированны и более подвижны, чем полки. Если бы эти батальоны были более многочисленны, я охотно согласился бы не иметь других войск".

Генерал Дампьер с большой похвалой отзывался о поведении волонтеров в битве при Жемаппе: "Три первые батальона Парижа стояли слева от Фландрского полка, эти три батальона вели себя очень достойно, 1-й Парижский батальон под командованием храброго Баллана отбил атаку эскадрона Кобурга, поддержанного гусарами, уложив перед собой впечатляющий вал из людей и лошадей, 2-й и 3-й вели огонь по венгерским гренадерам. Эти батальоны находились под командованием двух командиров, известных своей отвагой -граждан Мальбранша и Лака..."

Равным образом имеются и противоположные свидетельства. Вот что писал военному министру генерал Ламорисьер 9 октября 1791 г.: "Я имею честь донести Вам об отсутствии дисциплины, царящем в этих частях, и прошу Вас сообщить, есть ли эффективный способ наказаний, который позволил бы внедрить среди волонтеров подчинение и субординацию, необходимые для каждого солдата. Их командиры неоднократно приказывали им построиться как для того, чтобы изучать военные упражнения, так и для других целей. Значительная часть волонтеров в открытую отказались явиться, другие же не явились молча. Со всех точек зрения граждане желали бы убрать отсюда эти войска, дурное поведение которых их беспокоит".

Наконец, генерал Вимпфен писал 31 декабря 1791 г. из Кольмара: "Вы поймете, что батальонам волонтеров Верхнего Рейна, а также Верхней Саоны и Дуба многого не достает, чтобы быть использованными в качестве воинских частей. Это отставание связано с двумя пороками в их организации, о которых я предупреждал военного министра еще в момент их формирования. Первый - это способ производства офицеров, который вызвал дурные и даже просто смешные результаты. Интриганы, болтуны и особенно выпивохи победили на выборах способных людей. Второй - то, что департаментам поручено обмундировывать и экипировать волонтеров, в то время как у этих департаментов нет ни су, да и к тому же это не их сфера деятельности..."

Тем не менее в общем превалируют положительные высказывания. Волонтеры 1791 г. быстро приобрели выправку. Из писем волонтеров мы видим, что воинские упражнения проводились регулярно и зачастую почти каждый день. С началом войны они хладнокровно приняли боевое крещение и скоро стали достойными солдатами.

Хотя волонтеры 1791 г. пополняли силы армии, но все-таки объявление войны застало Францию недостаточно готовой к борьбе. Необходимы были новые контингента. И решили снова прибегнуть к методу, давшему положительные результаты.

11 июля 1792 г. Законодательное собрание провозгласило: "Граждане! Отечество в опасности! Пусть те, кто получат честь отправляться первым, чтобы защитить все, что у них есть дорогого, помнят, что они французы и свободны; пусть их сограждане поддерживают у очагов безопасность личности и собственности, пусть магистраты народа будут бдительны, пусть все в спокойствии и отваге, характеризующих истинную силу, ждут для действия слова закона, и Отечество будет спасено!"

12 июля закон провозгласил первый набор в 50 тыс. человек для пополнения линейных войск и формирования новых 42 батальонов (около 33 600 человек) волонтеров.

В Париже, раскаленном энтузиазмом, и в восточных департаментах, находящихся под непосредственной угрозой, набор происходил активно. 22 июля по улицам прошли кортежи Национальной гвардии, неся огромные панно с надписями "Отечество в опасности!" На Новом мосту каждый час грохотали орудия, отовсюду раздавался треск барабанов, звуки труб, призывы ораторов, стук копыт по мостовой и лязг оружия. В этой насыщенной подъемом и энтузиазмом атмосфере набор осуществлялся быстро. Только за неделю записалось 15 тыс. добровольцев. Не меньше желающих было и в приграничных департаментах. Только один департамент Верхней Сены дал сразу 8 батальонов. Что же касается контрреволюционных районов, здесь противодействие было еще острее, чем в 1791 г. В общем же, призыв 1792 г. поставил в строй огромное пополнение, причем необходимо отметить, что на этот раз наряду с городами значительный вклад внесла и деревня. В то время как в 1791 г. только 15% волонтеров были выходцами из сельской местности, в 1792 г. таковых было уже 69%.

Это пополнение необходимо было снабдить командными кадрами. Как и в 1791 г., офицеры избирались непосредственно волонтерами. Однако условия выборов, да и сам контингент избирателей, были Другими. Революция вступила в новый, более радикальный, период. Выборы на командные посты проходили на этот раз вне контроля местной элиты. Результат поэтому оказался соответствующим. Среди офицеров практически не осталось дворян (лишь 0,7% вместо 4,0% в 1791 г.), уменьшилось количество буржуа, зато вырос процент ремесленников с 22,8 до 32,9%; наконец, до 13-15% младших офицеров были сыновьями крестьян.

Офицеры волонтеров 1792 г. были людьми, имеющими немало доброй воли и отваги, но их образовательный уровень был значительно ниже, чем у их предшественников в 1791 г. Наконец, полностью "демократические" выборы привели к тому, что командиры оказались в значительной степени зависимы от своих солдат.

В результате в данном случае свидетельства современников почти единодушны: волонтеры 1792 г., несмотря на свой патриотический дух, были крайне недисциплинированны, слабы в воинской выучке, подвержены панике. "Парижские батальоны старого набора (т. е. 1791 г. - прим. Олега Соколова) были великолепны, но мне кажется, что новые отвратительны, - рассказывает очевидец. - Я не могу дать вам полной картины, сколько плохого можно о них рассказать. У этих парижан высокомерный вид... Они, кажется, презирают остальную часть армии и желают везде командовать... тем не менее, что касается военных эволюции и ружейных приемов, они находятся в самом грубейшем невежестве, так что на них больно смотреть".

Создание батальонов волонтеров, а затем полурегулярных частей под названием легионов и вольных рот, быстрый численный рост батальонов за счет новых, уже принудительных наборов, привели к резкому возрастанию армии нового типа, которая, как уже отмечалось, сосуществовала параллельно с линейными войсками в 1791-1793 гг. Численность войск обоих категорий к концу 1792 - началу 1793 гг. привел в своем рапорте Конвенту Дюбуа-Крансе. Согласно этому рапорту, в вооруженных силах Республики было 98 линейных полков, которые вместе с егерскими батальонами имели в своих рядах около 133 тыс. человек. Кроме того, в линейных войсках было 35 тыс. кавалеристов и около 10 тыс. артиллеристов. 517 батальонов волонтеров, имевшихся на данный момент, насчитывали по спискам 289 114 человек. В общей сложности предполагалось, что реально под ружьем было около 400-460 тыс. человек. В дополнение к этим войскам 24 февраля 1793 г. Конвент объявил набор 300 тыс. новобранцев, и, наконец, 23 августа была провозглашена "levee en masse" - всеобщая мобилизация, которая вылилась, впрочем, в очередной большой набор.

В этих условиях существование двух параллельных армий становилось невозможным, как с организационной, так и с политической точки зрения. Необходимо было немедленное решение насущной проблемы. "Единство Республики требует единства армии, у Отечества есть только одно сердце", - провозгласил Сен-Жюст с трибуны Конвента. В результате 21 февраля 1793 г. был принят декрет об "амальгаме" - слиянии войск. По мысли авторов декрета, один батальон линейных войск сливался с двумя батальонами волонтеров в часть, которую во всех армиях принято называть полком, но которую для отличия от старых королевских войск назвали полубригадой.

Основной процесс образования полубригад происходил летом 1793 - зимой 1794 гг. и почти завершился к лету 1794 г. Разумеется, крайняя распыленность частей, сложность осуществления слияния прямо в ходе кампании привели к тому, что далеко не везде "амальгама" была произведена в точности так, как было постановлено. Однако общий результат был очевиден. К лету 1794 г. армия Великой французской революции представляла собой единое целое с общими для всех регламентами, законами, правилами чинопроизводства.

Еще до того как процесс амальгамы был завершен, Париж потрясли новые революционные события. 2 июня 1793 г. пали жирондисты и к власти пришло радикальное крыло буржуазных революционеров. Однако еще раньше правительство приняло ряд решительных мер, продиктованных военной необходимостью и имеющих самое непосредственное отношение к армии. 5 и 6 апреля 1793 г. был создан знаменитый Комитет общественного спасения из девяти членов, 9 апреля был учрежден институт представителей народа. К каждой из 11 армий Республики было направлено по три представителя, наделенных чрезвычайной властью. Они осуществляли "самый бдительный контроль за действиями агентов Исполнительного совета, за всеми поставщиками и подрядчиками армии, за поведением генералов, офицеров и солдат".

30 апреля Конвент принял новый текст постановления, где еще более расширялись права "представителей в миссиях при армиях". Они получили право арестовывать и отстранять от службы генералов (не говоря уже о простых офицерах). Каждый день они должны были направлять в Комитет общественного спасения дневник своих действий и каждую неделю - отчет Конвенту.

Наконец, после прихода к власти якобинцев обострение внешней и внутренней обстановки вызвало еще более радикальные меры. В офицерском корпусе начались жесточайшие чистки. Еще 27 января 1791 г. Марат заявлял, что не будет победы Революции до тех пор, пока во главе войск не будет "настоящих санкюлотов". После 2 июня эта тема стала лейтмотивом посланий, с которыми обращалась к Конвенту Коммуна Парижа. Разумеется, что основным объектом гнева крайних левых были представители высшего командования, и это вполне понятно.

1 апреля 1793 г. главнокомандующий Северной армией генерал Дюмурье арестовал комиссаров Конвента Камю, Кинетта, Ламарка и Банкаля вместе с военным министром Бернонвилем, посланных в его ставку, и вечером того же дня выдал их врагу. Затем он безуспешно пытался поднять своих солдат против Республики, но, убедившись в тщетности своих попыток, бежал к австрийцам в сопровождении принца Шартрского, герцога Монпансье и нескольких офицеров.

Эта измена послужила поводом к существенным изменениям в кадровой политике Комитета общественного спасения, ибо с радикализацией революционного процесса вследствие мероприятий, проводимых якобинцами, большинство дворян, вольно или невольно, оказались в антиреспубликанском лагере.

Поэтому, выбирая между "изменой и незнанием", якобинское правительство не колебалось. На все самые высшие посты решительно выдвигались люди, подчас не имеющие большого боевого опыта. Буквально за один-два года командный состав французской армии неузнаваемо изменился. Его социальный облик стал совершенно иным. Если 20 апреля 1792 г. из 135 генералов, остававшихся на службе, только 18 не являлись дворянами, то после якобинской чистки в армии, к 1 января 1794 г., на высших командных постах осталось 62 дворянина и 275 выходцев из третьего сословия.

Отмечая резкое изменение социального состава высшего офицерства, необходимо все-таки отметить, что дворяне не только не исчезли полностью из штабов, но и продолжали играть там немаловажную роль. Несмотря на яростную кампанию, которую повели "бешеные" против пребывания дворян в армии, и на то, что 5 апреля 1793 г. Конвент декретировал, что в генералы и офицеры штаба могли производиться только те, кто не принадлежал к "бывшим", республиканское правительство не могло совсем отказаться от помощи специалистов старой армии.

5 июня 1793 г. Конвент принял постановление, согласно которому "будет несправедливо исключать из администрации священников, которые женились, и дворян, которые своей революционной деятельностью хорошо послужили отечеству".

Именно поэтому, как уже отмечалось, на службе в 1794 г. оставалось более 60 генералов из дворян. Среди них и знаменитый Келлерман (из дворянства мантии) и будущие маршалы Империи: Груши, Периньон, Макдональд и сам Бонапарт, произведенный в бригадные генералы в 1793 г. представителями Конвента Робеспьером-младшим и Саличетти и подтвержденный в своем звании 6 февраля 1794 г.

Однако республиканское правительство, сохраняя представителей "бывших" на командных постах, бдительно контролировало их действия. Поэтому Бонапарт, например, предпочел скрыть свою принадлежность к привилегированному сословию, и в ответе на анкету, предложенную ему 19 января 1794 г., в графе "происхождение" написал "не дворянин". Серюрье, будучи произведен сначала в полковники, был отстранен от службы как аристократ, но, обратившись с просьбой взять его в армию просто как рядового гренадера (ему было 50 лет), заслужил уважение представителей народа и вскоре в 1793 г. получил эполеты бригадного генерала. Дворянин Этьен-Жак Макдональд, которому в этом же году было 28 лет, был внезапно произведен в бригадные генералы. "Это был удар грома, - пишет он, - хотя я уже в течение нескольких месяцев исполнял обязанности генерала, но, по крайней мере, на мне не лежала ответственность звания. Я напрасно доказывал, что я молод, неопытен - ничего не хотели слушать. Нужно было подчиниться своей судьбе, чтобы не быть объявленным подозрительным и не попасть под арест".

Когда же из Парижа пришли указания о серьезной чистке штабов, молодой офицер сам попросился в отставку. Но его просьба не была удовлетворена. "Мою службу и мое поведение похвалили, - рассказывает Макдональд. - Главнокомандующий попросил оставить меня... Комиссары пригласили меня к себе и там объявили, что в силу своих полномочий они обязывают меня служить. Я согласился, но потребовал письменного подтверждения, что, если я потерплю где-нибудь поражение, они не осудят меня за измену... Они отказались... Тогда я заявил, что покидаю армию. "Если ты покинешь армию, мы арестуем тебя и будем судить". Нужно было подчиниться и оставаться, несмотря на опасность. Только успехи могли меня защитить и спасти".

Беспокойство молодого генерала вполне можно понять, если обратиться к цифрам. Молот республиканского правосудия бил по штабам со всей жестокостью. Немало представителей народа действовало, подобно Мильо, который гордился тем, что "без страха брался за густую золотую бахрому".

В результате если за 30 лет Старого Порядка (с 1759 по 1789 гг.) было только 11 случаев разжалования генералов, а отстранение же (suspension) вообще не применялось, то только за 1793 г. было разжаловано 59 генералов и отстранено 275, за 1794 г. - соответственно 54 и 77. Всего же за время республиканского правления 1792-1799 гг. было отстранено от должности 420 генералов и разжаловано 167. Причем особенно выделяется вторая половина 1793 г. (только за эти шесть месяцев было осуществлено 230 отстранений от должности, десятки разжаловании).

Отстранение или разжалование в значительном количестве случаев означало и арест (за 1793 г. было арестовано 198, а за 1794 - 75 генералов). Затем как естественное продолжение следовал суд. В 1793 г. были преданы суду 31 генерал, а в 1794 - 63, причем из них осуждены были 61. Большая часть осужденных была приговорена к смертной казни (за период революционного террора были казнены 54 генерала). Отстранения, разжалования, производства, аресты, суды, снова производства следовали с головокружительной быстротой. Из 36 генералов, командовавших соединениями знаменитой Самбро-Маасской армии, 19 подвергались аресту или были разжалованы, отстранялись от выполнения обязанностей либо увольнялись со службы (нередко то и другое вместе), а иногда и не один раз.

Внезапные падения чередовались со стремительными взлетами. В течение 1793-1794 гг. зафиксировано43 случая производства в генералы сразу из... лейтенантов или капитанов. В результате такой сильной встряски командных кадров произошел коренной переворот в социальном составе высших офицеров. Как уже отмечалось, доля дворян среди них снизилась к январю 1794 г. до 22%.

Большую роль в этих переменах сыграл военный министр, ярый якобинец Бушотт. Хотя Бушотт и отклонял требования Эбера о поголовном увольнении дворян из армии и прохладно относился к солдатским петициям, в которых требовалось, как, например, в письме канониров армии Пиренеев, чтобы были отстранены все генералы и заменены добрыми патриотами, "такими, как наш капитан", он был неумолим в отношении всех "подозрительных" и, мягко говоря, "смело" выдвигал людей на командные посты. Отношение старых военных, искренне вставших на сторону Революции, к этим, порой малообъяснимым, чинопроизводствам ярко отражает письмо генерала Крига, коменданта Меца, к военному министру: "До тех пор пока я буду видеть во главе войск людей, которые всю жизнь занимались лишь ремеслом или коммерцией, или мелочной торговлей, я буду оплакивать судьбу армий Республики... Ваш метод чинопроизводства, гражданин министр, не может быть таковым, если Республика должна существовать. Сердце у меня обливается кровью, когда я вижу старых пьяниц, непригодных, наделенных всеми недостатками, которые вышли из кабаков, из грязи, из всех социальных пороков и поднялись до командиров, начиная с роты и кончая армией. Как Вы надеетесь, что солдаты будут иметь доверие к командирам подобного типа, если в течение 30-40 лет им не осмеливались доверить артельную кассу четырех рядовых?"

Опасения Крига не были безосновательными: благодаря Бушотту среди генералов оказались такие, как Сюзамик, который, пробыв 14 лет унтер-офицером, ушел в отставку, но затем вернулся в строй батальона волонтеров, был избран капитаном, а затем 4 октября 1793 г. стал командиром батальона. На следующий день Бушотт внезапно сделал его бригадным генералом, несмотря на протесты представителей народа. Как раз в этот момент Сюзамик попросил отставки, так как почти ослеп и был неграмотным. Тем не менее он все-таки был произведен в генералы... чтобы через два месяца быть разжалованным за "неспособность".

Ну и совсем уже комичный случай произошел с другой креатурой Бушотта, генералом Анри Латуром, который был арестован Гошем за то, что "прибыв к армии Запада, нарушил линию аванпостов, пил и пел с гренадерами, целовался с негром и заснул вместе с мясниками армии".

Однако не Сюзамик и Латур представляли типичный облик вождя республиканской армии. Наряду с досадными просчетами в период якобинской диктатуры выдвинулась целая плеяда талантливейших полководцев, столь многочисленная, что, пожалуй, трудно найти другую армию, где в течение нескольких лет перебывало бы столько блестящих дарований на командных постах.

Это знаменитые Гош, Марсо, Дезе, Клебер, Дюгоммье, Бонапарт, Массена, Лекурб, Моро, Жубер и многие другие. В большинстве своем эти звезды первой величины полководческого искусства были молоды. Они опирались на прочную фалангу генералов солидного возраста, имевших огромный военный опыт и вышедших из низших командных должностей, из среды тех, кто, несмотря на всю безупречную и преданную службу, едва ли мог раньше мечтать о более высоком командном посте, чем командир роты гренадер.

К началу 1793 г. 80% генералов имели в своем послужном списке не менее 25 лет службы, и только 4% служили не более 15 лет. Среди этих испытанных командиров, возможно, не оставивших столь яркого следа в летописи побед Республики, были Монсей, Периньон, Серюрье, Дагобер, Дюбуа, Бейран, Косе, Шарле, Фюзье, Ла Барр, Соре и сотни других.

В период якобинской диктатуры происходила и глобальная чистка "остатков" младшего и среднего звена командных кадров королевской армии. Если с 10 августа 1792 г. по 2 июня 1793 г. насчитывалось всего 150 отстранении со службы офицеров, то после установления якобинской диктатуры подобные факты стали обычным явлением. Только за период со 2 июня 1793 г. по 20 апреля 1794 г. около 600 офицеров были отстранены по причине дворянского происхождения или недостаточного "цивизма" (гражданственности).

Интересно, однако, отметить, что причиной отстранения офицеров от исполнения обязанностей не всегда были лишь особо рьяные комиссары Конвента. Известно немало случаев, когда инициатива исходила и снизу. Причинами этого были и Республиканский пыл солдат, подогретый якобинскими клубами, и страх измены, и просто сведение личных счетов. Ярким примером подобной пертурбации командных кадров является эпизод в 23-м линейном полку, произошедший зимой 1793-1794 гг. и ставший объектом разбирательства со стороны командования и комиссаров Конвента.

Документы, хранящиеся в архиве исторической службы сухопутных войск в Венсенне, позволяют восстановить обстановку этого своеобразного события, имевшего место в 1-м батальоне полка, расположившегося отдельно на зимних квартирах в небольшом селении Модан недалеко от Гренобля. Строгость командира батальона и ряда офицеров, бывших дворян, вероятно, возбудила недовольство солдат, чем не преминули воспользоваться то ли беспринципные карьеристы, то ли фанатичные якобинцы, а скорее всего, люди, соединившие в себе и то и другое. Обвинения, которые выставил один из них против офицеров из "бывших", смотрится, мягко говоря, как недостаточно мотивированные, да и заголовок у документа, где они сформулированы, тоже довольно "своеобразный": "Старое бельё, которое надо выкинуть на помойку". В первой графе написаны... "имена сволочей" (!), во второй - "замечания". Здесь мы читаем:

"Дютей, подполковник 23-го пехотного полка, - дворянство и старая глупость...

Удан, капитан в том же полку, - мюскаден, хороший патриот Конституции 1789 г., но не любящий ту, которая сейчас; дворянин.

Пэнтандр, капитан в том же полку, - мюскаден до крайности, аристократ, трус, который идет в бой, как собака, которую гонят хлыстом на охоту...

Дионис, капитан в 23-м пехотном полку, - аристократ, гад и сволочь как человек, дворянин.

Д'Энград, суб-лейтенант в том же полку, - дворянин, очень дворянин, бесконечно дворянин, мюскаден. Аристократ... Будучи в плену в Пьемонте, выпущен под честное слово. Занимался тем, что корчил шута перед Сардинским тираном и его сателлитами. Похвалы, которыми тот его осыпает, не оставляют сомнений в этом... и т. д."

Эти абсурдные обвинения нашли, очевидно, своих сторонников, и, когда некто Шеврийон, агент Исполнительного совета, прибыл к батальону и заявил о том, что все, кто принадлежат к "бывшей дворянской касте, не заслуживают более того, чтобы занимать посты настоящих санкюлотов", было решено провести собрание батальона, о котором рассказывает другой небезынтересный документ:

"Модан, 16 нивоза II-го года Французской Республики, единой, неделимой и демократической.

Офицеры, унтер-офицеры и солдаты 1-го батальона 23-го полка генералу Пеллапра, командующему армией Альп.

Гражданин генерал, мы спешим сообщить тебе результаты обсуждения, которое мы провели в отношении офицеров нашего полка, запятнанных пороком дворянства (!). Оно было продиктовано нам самым чистым патриотизмом и санкюлотизмом, кроме того, оно основано на декрете Конвента; мы посылаем тебе копию протокола нашего собрания, и мы уверены, что, как истинный санкюлот, ты одобришь наше поведение.

Настоящие республиканцы не должны иметь ничего более важного и спешного, как исторгнуть из своей груди людей, которые принадлежат к касте, желающей обратить в пепел цветущую Республику и снова взять в руки свою тираническую власть.

Мы уверены, что, имея настоящих санкюлотов на посту командиров, мы разрушим все проекты изменников и уничтожим их всех до самых корней.

Салют и Братство. Подписано председателем собрания Сан-Шагреном*".

* Сан-Шагрен (фр. Sans-Chagrin) - солдатское прозвище, дословно: "без печали"

После изгнания офицеров-дворян - командира батальона дю Тея, капитанов Удана, Диониса и Окара, а также суб-лейтенанта Моранжье - были тотчас произведены выборы командиров на их вакантные места, причем командиром батальона был избран некто Анри Вампук, пятидесятитрехлетний офицер, выходец из семьи кожевенника, который прослужил 32 года солдатом и унтер-офицером и только и 1791 г. получил эполеты. О нем даже автор записки о "старом белье" пишет, что он "не может командовать, ибо, хотя он храбрец и добрый санкюлот, но без всякого образования и военных талантов..."

Нужно отметить, что командование весьма прохладно, если не сказать больше, отнеслось к инициативе 1-го батальона 23-го линейного. Сразу по получении известия о случившемся командующий армией Альп Пеллапра послал рапорт в Париж военному министру Бушотту... Реакция последнего была не самой восторженной, равным образом как и представителя народа при армии Альп Гастона, который указом от 13 жерминаля II года объявил незаконным собрание батальона и не имеющими юридической силы все новые назначения командиров. Тем не менее он не решился вернуть изгнанных офицеров, обещав лишь проводить их в почетную отставку.

В данном эпизоде наиболее интересным является уверенность солдат и унтер-офицеров в том, что они действуют в соответствии с декретом Конвента об изгнании дворян из армии, который "враги народа" сокрыли от масс: "Согласно изложенному участвующие в собрании постановили, что они не сомневаются, что декрет (об изгнании дворян) был принят Конвентом, и если он еще не послан в эту армию (Альп), то возможно, что эта задержка происходит по вине чиновников... из-за их злых намерений скрыть от истинных санкюлотов основополагающие декреты Республики".

Наряду с чистками, отстранениями, разжалованиями, казнями и т. д., якобинцы усиленно пытались политизировать армию. В войска отправляется большое количество пропагандистской литературы. Военный министр распорядился выплатить Эберу 118 600 ливров за миллион экземпляров крайне левой газеты "Пер Дюшен", которые предназначались для солдат и офицеров. Именно подобная пресса воспитывала солдат в духе бдительности по отношению к их командирам. До ареста Эбера, т. е. до марта 1794 г., "Пер Дюшен" была для армии одним из основных источников информации о событиях в Париже, а также средством идеологического воздействия.

Наряду с газетой Эбера военный министр закупил для армии и другие издания, в частности ультрареволюционное "Ле ружиф или Франк на аванпостах", исходившие от Армана Жоффруа, члена Комитета общей безопасности. Наиболее решительные "представители в миссиях" самыми строгими мерами добивались того, чтобы в войска поступала республиканская пресса. Мильо и Субрани, представители народа в армии Восточных Пиренеев, особенно обращали внимание на командный состав. Те из офицеров, кто не зачитывал войскам "Бюллетень Конвента", газеты, прокламации и т. д., должны были быть разжалованы и как "подозрительные" отправлены в тюрьму.

Конечно, не всегда и не всюду солдаты и офицеры получали эту прессу, не всегда она находила положительный отклик. Тем не менее отрицать ее воздействие на войска невозможно. Некоторые фразы из газеты "Пер Дюшен" настолько вошли в обиход солдат и офицеров, что десятилетие спустя, в 1805 г., под Аустерлицем пехотинцы дивизий Сент-Илера и Вандамма, наступавшие на Праценское плато, во все горло пели "Пробуждение Пера Дюшена".

Неслучайно поэтому якобинцы в качестве одного из методов воздействия на войска широко использовали музыку и песни как пропаганду, легко воспринимаемую и заучиваемую наизусть часто неграмотными солдатами. Поэты писали слова песен, в том числе и по заказу военного министра Бушотта. В его счетах можно найти сумму 80 тыс. ливров, выплаченную гражданину Руссо. Руссо был членом Комитета по народному образованию при Конвенте и написал для Шометта, прокурора Коммуны Парижа, сборник из 17 песен, который был отпечатан в сентябре 1793 г. Каждый волонтер, отправлявшийся на войну, получал подобный сборник.

Разумеется, небезызвестная "Марсельеза" была одной из самых знаменитых песен и одновременно мощным средством психологического воздействия. Гувийон Сен-Сир в своих мемуарах рассказывает, какой мощный эффект производила эта песня в бою...

Конкретные политические идеи сообщались армии во время праздников, организованных таким образом, чтобы добиться наибольшего психологического эффекта. Вот, например, как, согласно описанию Дюбуа-Крансе, выглядело одно из этих празднеств, состоявшееся 20 мессидора 11-го года (8 июля 1794 г.) в честь "амальгамы": "После того как снова был произведен смотр всех войск, которые должны были составлять полубригаду, был дан сигнал барабанным боем и три знамени были составлены в пирамиду в центре площади. Оружие было также составлено в пирамиды перед фронтом каждой роты, после чего солдаты заняли свои места в строю. Тогда представитель народа обратился к войскам, он описал им блага братства и ужасы деспотизма, силу и праведность республиканского правительства. После этой речи солдаты, офицеры и унтер-офицеры смешались в единой массе, обнимаясь с представителем народа, тысячу раз повторяя: "Да здравствует союз всех французов! Да здравствует Республика!"

Когда были излиты чувства братства, была снова подана команда барабанным боем. Каждый занял место в строю, разобрав оружие. Представитель народа назначил офицеров, которые должны были составить штаб полубригады. Закончив эту операцию, он приказал поставить знамена в соответствующие батальоны. После этого раздался барабанный бой, и представитель народа произнес следующую клятву: "Клянитесь сражаться за Свободу, Равенство и Французскую Республику - единую и неделимую. Клянитесь подчиняться законам и уважать собственность, поддерживать воинскую дисциплину. Клянитесь ненавидеть тиранов и их сообщников!" Войска многократно повторили "Клянемся!" при самых бурных овациях. Затем войска прошли парадом перед своими новыми командирами".

Уже упоминавшиеся Мильо и Субрани рассматривали праздник как важное средство пропаганды. Последний говорил: "Фанатичному и суеверному народу нужны процессии и праздники, ну что ж, мы будем их часто отмечать".

В январе 1794 г. в Перпиньяне силами армии был дан огромный праздник в честь победителей под Ту-лоном, 8 февраля был организован праздник в честь местного якобинского клуба. Наконец, большим праздником для военных и для гражданского населения стал Праздник разума, который торжественно отмечали во всей Франции. В армии Восточных Пиренеев его праздновали с помпой:

"7 марта отряды гарнизона и различных частей армии... собрались на площади и двинулись, во главе с национальной жандармерией и эскадроном гусар, к резиденции Дюгоммье (командующего армией), в то время как музыка играла повсюду "Марсельезу" и "Са ira". В таком сопровождении Дюгоммье и его штаб присоединились к представителям народа и представителям местных властей. Кортеж направился к храму Разума. В голове его шли двести девушек и женщин, одетые в белые платья, перехваченные на талии трехцветным поясом; шли дети, которые держались за руки своих матерей; старики. Многие ораторы поднялись на кафедру храма. Среди них - Мильо, Дюгоммье... который говорил с пылом юности и захватил собравшихся... Церемония закончилась ужином для народа и танцами. Столы были выставлены перед каждым домом. Хорошо угостившись, республиканцы и республиканки исполнили огромную фарандолу, которую вели генералы Ла Бар и Мика..."

Отметим, что во всех этих церемониях и празднествах подчеркивалась неразрывная связь республиканской армии с гражданским обществом. По сути дела, не было чисто гражданских или чисто военных праздников. Все гражданские торжества обязательно сопровождались отрядами войск, оркестрами и т. д., и наоборот, военные церемонии организовывались подобно гражданским, их целью было привлечь население, местные патриотические клубы и т. п.

Одним из средств идеологического воздействия якобинцев на армию стал также культ "мучеников свободы", т. е. солдат и офицеров, павших на поле боя. Этот культ, спонтанно родившийся в войсках, был поддержан якобинцами, ибо перекликался с идеей культа Высшего Существа. Правительство распорядилось выпустить сборник, где описывались героические деяния республиканцев.

Наконец, немаловажным средством идеологической пропаганды в войсках была республиканская символика. Нужно сказать, что в разработке рисунков знамен, мундиров войск, костюмов магистратов, декоративных композиций на экипировке участвовали виднейшие художники своего времени, в частности знаменитый Жак-Луи Давид.

Праздничность, красочность и прекрасный художественный вкус, с которым были выполнены эти атрибуты, также должны были оказывать соответствующее воздействие на войска. В этих эмблемах и атрибутах отразилась, как в зеркале, не только политическая борьба, но и воззрения якобинцев на организацию войск. Так, например, батальоны волонтеров имели каждый свои собственные знамена, сильно отличающиеся по рисунку и символике; нередко можно было видеть на них девизы и символы, связанные с местностью, в которой формировались батальоны, позже на них появились также и надписи, связанные с участием батальона в боях и походах. Для якобинцев это было недопустимым партикуляризмом, подчеркиванием отличия от других, проявлением "esprit du corps" (духа части), так усиленно изгоняемого радикальными Республиканцами из армии. Поэтому в 1794 г. для всех полубригад были установлены знамена одинакового образца; единственное, чем отличались полубригады, был номер и расположение национальных цветов, которое могло быть самым неожиданным. По поручению Конвента это расположение было разработано в марте 1794 г. художником Шальо де Прюс.

Что же касается надписей на знаменах и центрального мотива, они были одинаковы для всех полубригад. Надписи были по-республикански лаконичны и строги: на одной стороне - "Дисциплина и подчинение воинским законам", на другой - "Французская Республика". Наконец, знамена вторых батальонов всех полубригад были почти полностью одинаковы, различаясь только номерами. Эти знамена были символом единства, подчеркивающим спаянность и гомогенность армии.

Меняется и вся система символики в обмундировании, амуниции и эмблемах на официальных бумагах.

На смену белому мундиру королевской пехоты приходит сине-бело-красный республиканский мундир и трехцветная кокарда. А лилии и короны на бляхах гренадерских шапок и патронных сумок, пряжках ремней и на нагрудных знаках заменяются революционными символами: фригийским колпаком, дикторскими пучками, гениями свободы и т. п. Повсюду отныне призывные надписи: "Жить свободным или умереть", "Война тиранам", "В нашем союзе - сила", "Победа или смерть".

Все это вместе взятое: революционная пресса и действия представителей народа в армии, военные празднества и музыка, культ "мучеников свободы" и высокохудожественная республиканская символика - все было призвано создать солдата и офицера нового типа, человека новой эпохи.

Каким видели якобинцы новый идеал воина и в первую очередь офицера? Ответ на этот вопрос можно найти в речах лидеров монтаньяров и прежде всего Сен-Жюста, а также в республиканской прессе.

Командир - это первый среди равных, и его задача - брать пример с народа. Комиссары Конвента исходили из следующего принципа: народ добродетелен, солдаты - это народ, следовательно, солдаты добродетельны. Именно в их среде можно найти воплощение таких идеалов, как мужество, бескорыстие, любовь к Отечеству. Подражая солдатам, офицер будет жить жизнью народа. Офицер должен быть скромным в одежде и отличаться строгостью нравов. Он не должен предаваться порокам, обязан избегать падших женщин и чрезмерности в употреблении вина. Офицер должен принимать солдат как своих братьев, в тоне и манере разговаривать избегать всего, что может походить на высокомерие, быть выдержанным и корректным с подчиненными. В лагере и за его пределами он должен читать патриотическую прессу, особенно интересоваться законами и информировать о них своих солдат. Каждый день офицер должен готовиться к бою, изучая для этого все необходимое. Наконец, на поле сражения он должен подавать пример отваги и хладнокровия и биться не отступая ни на шаг назад.

На того, кто не следует этому образцу поведения, его подчиненные должны были донести властям, ибо не следует забывать, что якобинцы рассматривали доносительство как гражданскую добродетель. Однако нужно заметить, что в принципе предполагалось, что за клевету солдат мог быть сурово наказан. Наконец, необходимо добавить, что в отличие от левацкого подхода парижских санкюлотов к вопросу кадров, якобинцы предполагали не только ответственность командира перед подчиненными, но и строгое подчинение солдат офицеру-патриоту.

Будет справедливо отметить, что якобинцам удалось в немалой степени реализовать свою задачу воспитания армии с ориентацией на новые идеалы... Последнее время в популярной исторической литературе и в средствах массовой информации очень модно описывать любую революцию (и, разумеется, Великую французскую) как продукт деятельности неполноценных личностей, маньяков, а то и просто уголовников, обращать внимание на самые темные и грязные стороны революционных событий, патологически упиваясь описанием казней или кровавых погромов. Нам никоим образом не хочется вступать в полемику относительно облика Дантона, Робеспьера или Марата, и вести дискуссию о причинах Революции, потрясшей Францию и Европу, споря о том, являлась ли она неизбежным продуктом естественного исторического процесса или была сделана кучкой заговорщиков. Все это слишком удалило бы нас от темы данного исследования. Нам важно констатировать лишь один абсолютно очевидный для нас факт: люди, ушедшие ценой своей жизни защищать Революцию в рядах новой армии, к числу политических проходимцев и маньяков с патологическими отклонениями не относились. Армия, слившаяся в единое целое благодаря "амальгаме", была охвачена волной искреннего, идущего из самой глубины сердца, энтузиазма и порыва. Этот порыв, это необычайно приподнятое состояние духа, наивной веры в то, что солдаты и офицеры, сражаясь с врагами, открывают новую эру в истории человечества, воюют за "светлое будущее", причем не только Франции, но и всего мира, надолго оставили след в сердцах и умах тех, кто в этот момент дрался под знаменами Республики.

Позже бывшие офицеры Революции, став генералами и маршалами Империи, а затем - Реставрации, познав за свою бурную жизнь смену многих режимов, будут очень обтекаемо писать в мемуарах о своем участии в революционных войнах, сосредотачивая внимание на сухих перечислениях маневров и чисто военных аспектах операций. Но даже сквозь страницы этих намеренно лишенных эмоций и политически осторожных произведений нет-нет да и будут прорываться фразы, выдающие чувства, которые некогда испытали их авторы, в молодости ушедшие сражаться во имя новой веры.

"Вся страна взялась за оружие, все, кто был в состоянии выдержать тяготы войны, ушли сражаться. Молодой человек почувствовал бы себя неловко, если бы остался в такой момент дома... Война, которую я пытаюсь описать, была войной, участием в которой я горжусь, потому что она была одной из самых справедливых", - вспоминал о революционных войнах военный министр Людовика XVIII и, конечно, благонамеренный "роялист", маршал Гувийон Сен-Сир. А другой маршал и по иронии судьбы королевский военный министр (при Луи-Филиппе), Жан Де Дье Сульт так писал о солдатах и офицерах французской армии 1794 г.: "Офицеры подавали пример преданности: с ранцем за спиной, без жалованья... они принимали участие в раздачах, как солдаты, и получали, как рядовые, свое обмундирование со складов... Никто, однако, не жаловался на трудности и не отвлекал свое внимание от службы, которая одна была предметом соревнования. Во всех чинах - тот же порыв, то же желание идти далее того, что предписывает долг. Если один отличился, то другой старался превзойти его своей храбростью, своими талантами, своими делами. Посредственность нигде не находила поддержки. В штабах - бесконечная работа, охватившая все области службы, и тем не менее считалось, что ее недостаточно. Мы желали принять участие во всем, что происходит. Я могу сказать, что это период моей службы, когда я более всего работал и когда начальники казались мне более всего требовательными... Что касается солдат, здесь была та же самая преданность, то же самое самоотречение. Завоеватели Голландии переходили замерзшие реки и заливы при 17 градусах мороза босыми и в лохмотьях, и это в то время, когда они находились в самой богатой стране Европы. Перед ними были все соблазны, но дисциплина соблюдалась неукоснительно. Никогда армии не были столь послушными и исполненными такого ныла. Это была эпоха, когда я видел больше всего добродетелей среди воинов".

В этой армии сыновья пахарей и ремесленников шли в одном строю с сыновьями буржуа и художников, вчерашние студенты соседствовали с бывшими маркизами. Многие из них горячо приветствовали Революцию, и это была не только молодежь, как, например, Бонапарт, который написал в едином порыве брошюру "Ужин в Бокере", где выступил как ярый республиканец. Здесь были люди и старшего поколения, такие как Дюгоммье, афишировавший свои революционные убеждения и безжалостно приводивший в действие закон о казни эмигрантов, взятых с оружием в руках.

Тем не менее необходимо еще раз заметить, что армия всегда оставалась средой, несколько более консервативной, чем гражданское общество. К этому вынуждает особенность военного ремесла с его неизбежным командованием и подчинением, внешними различиями чинов и их иерархией. Солдаты, а особенно офицеры, нередко вставали в оппозицию, иногда открытую, чаще пассивную, к санкюлоте к им попыткам превратить армию в политический клуб, блокировали активное проникновение крайне левой прессы - и не столько руководствуясь какими-то конкретными политическими убеждениями, а скорее потому, что это мешало исполнению ими служебных обязанностей.

Ранее уже отмечалось, насколько высок был процент офицеров- выходцев из рядов командного состава королевской армии, обращалось внимание и на значительное количество дворян среди офицеров республиканских войск. Все это приводило к тому, что, несмотря на чистки и репрессии, армия порой предоставляла больше возможностей для самосохранения дворянам (особенно тем, чьи родственники были в эмиграции), чем гражданское общество.

Поэтому, подчеркивая высокую степень политизации армии, необходимо все же признать, что тезис авторов начала XIX в. об армии, стоявшей за пределами политических схваток внутри страны, об "облаке славы, которое словно окутывало границы, мешая врагу видеть внутреннюю борьбу", не лишен основания.

Как известно, 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.) произошел государственный переворот, свергнувший власть якобинцев. Робеспьер, Сен Жюст и ряд их сторонников были казнены. Этот переворот поставил точку в утопическом периоде Великой французской революции. На место "кровавых романтиков" к власти пришли те, ради кого, собственно, и делалась Революция, а именно представители буржуазии. Однако в бурный, полный опасностей и неожиданных поворотов фортуны момент обогатиться сумели не тихие почтенные коммерсанты и талантливые организаторы производства, а деляги и жулики всех мастей, нажившиеся на скупке и перепродаже земель Фонда национальных имуществ, на спекуляции продовольствием и поставке в армию некачественных предметов амуниции и гнилого хлеба. Именно эти "новые богачи"* стали хозяевами жизни, именно они отныне определяли вкусы, нравы, внутреннюю и внешнюю политику страны.

* Hoвые богачи - nouvellesx riches - "нувориши". Термин появился во Франции в период термидора.

В то время как народ нищал, спекулянты сколачивали фантасмагорические состояния. Невиданная коррупция охватила весь чиновничий аппарат, стремительная инфляция ассигнатов свела на нет доходы всех зарабатывающих честным трудом людей, бандиты властвовали на дорогах. "Деньги стали богом, единственным предметом поклонения и предметом стремлений, - писал современник, - политика - базаром, где все продается". Перо свидетелей тех лет постоянно выводило слова: цинизм, пошлость, отсутствие всякой морали, развал государства, - а в отношении народных масс эпитеты: разочарованность, безразличие к политике, апатия...

Антиякобинский переворот 9 термидора, результаты которого незамедлительно сказались на гражданском обществе, далеко не сразу отразился на армии. Мощный импульс II года продолжал воздействовать на войска. Вслед за победой под Флерюсом 26 июня 1794 г. французская армия снова заняла Бельгию, 27 декабря республиканские войска форсировали Маас и 20 января вступили в Амстердам. Голландский флот, вмерзший в лед бухты Тексель, был взят стремительной атакой французских кавалеристов, поддержанных горсткой пехотинцев и артиллеристов. Самбро-Маасская армия перешла Рейн и заняла Кёльн и Кобленц, осадив Майнц. На юге войска под командованием Периньона теснили испанцев и оккупировали часть Наварры и Каталонии. Армия Альп двигалась на Турин. Повсюду войска Республики одерживали победы за победами.

Под этими ударами антифранцузская коалиция начала разваливаться. 9 февраля 1795 г. была пробита первая брешь в стене вражды: великий герцог Тосканский подписал мир с Республикой, 5 апреля Пруссия также вышла из борьбы, подписав мирный договор в Базеле, где она признала оккупацию левого берега Рейна французами, и, наконец, 22 июля того же года был заключен мир с Испанией...

Однако, хотя армия продолжала одерживать победы, ее внутреннее состояние стало серьезно ухудшаться. Прежде всего, начала падать численность войск. Обычно это снижение связывают с отсутствием притока свежих сил. Это не совсем так. Хотя, разумеется, войска получали меньше пополнений, чем в период якобинской диктатуры, численность вновь прибывших оставалась существенной. С августа 1794 г. по август 1795 г. было призвано 29 210 человек, а до лета 1796 г. - еще 30 550. Несмотря на это пополнение, согласно рапорту министра Петиэ, из 732 474 человек, стоящих в строю (по документам) на август 1794 г., к августу 1795 г. осталось (также по спискам) 484 363 человека, а еще через год это число уменьшилось до 396 016 человек. Разумеется, реальная численность была еще меньше.

Эти катастрофические потери были нанесены не столько ядрами и пулями неприятеля и даже не болезнями (которые, как будет видно из последующих глав, в армиях того времени являлись основной причиной смертности), а в первую очередь повальным дезертирством, которое охватило войска в период термидорианского Конвента и Директории. Только из одной армии Альп в мессидоре III года дезертировало около трех тысяч человек, что составляло почти 10% ее численности. Не многим лучше обстояли дела в других армиях Республики, которые буквально захлестнуло дезертирство.

Велика была также убыль среди призываемых на службу. Из 1300 набранных в департаменте Крез в VII году только 300 присоединились к своим частям. В Верхней Луаре из 1400 солдат 1-го вспомогательного батальона 1100 отсутствовали. В VII году из 1200 новобранцев, призванных в департаменте Ланды, в конце первого дня дороги осталось только 60. В следующем году из 333 юношей, покинувших Ардеш, чтобы присоединиться к своей части в Дижоне, только 6 явились на место назначения.

Без сомнения, главной причиной этого колоссального дезертирства является ужасающее материальное положение солдат и офицеров. Дивизионный генерал Александр Бертье, будущий знаменитый начальник штаба Великой Армии, в 1795 г. писал в Париж генералу Кларку о состоянии Итальянской армии Шерера: "Я нашел все в полной дезорганизации, я еще никогда не видел столь разваленную армию". Капитан Бернье из той же армии писал военному министру: "Уже пятый день как армия получает только хлеб, за исключением вчерашнего дня, когда мы получили унцию мяса... Если бы это было только временным явлением, мы бы не жаловались, но это случается слишком часто, и мы заболеваем".

Подобное положение было и в других армиях. Мармон рассказывает в своих мемуарах о том, как жили командиры Рейнской армии в 1795 г.: "Судьба офицеров была ужасной; ассигнаций больше никто не принимал, и потому всем офицерам, от лейтенанта до генерала, выплачивали восемь франков серебром в месяц - ровно 5 су в день..." И снова письмо из Итальянской армии: "В течение всей кампании (1795 г. - прим. Олега Соколова) можно было видеть офицеров, идущих во главе своих рот на мародерство; часто бывает так, что, когда выдают жалованье солдатам, офицеры занимают у них су, чтобы побриться".

Было бы, конечно, явным преувеличением говорить, что реальное положение солдат и офицеров во много раз осложнилось по сравнению с эпохой якобинской диктатуры. Хотя определенное ухудшение имело место, оно не было, вероятно, столь уж значительным. Но теперь оно стало куда менее терпимым. Если еще год назад солдаты и офицеры видели, что о них заботятся, что, если они не дополучают свои рационы, то и фанатичные представители народа, такие как Сен-Жюст, живут подобной жизнью, то теперь военные комиссары "роскошествуют в пище, в то время как солдатам не хватает хлеба, и ездят на шикарных лошадях, когда в кавалерии нет и плохих".

Если недавно солдаты и офицеры знали, что, несмотря на трудности, для них стараются сделать все, что возможно, то теперь они все больше и больше ощущали себя париями нации. Одновременно и цели войны становились для многих менее и менее понятными. У солдат протест против подобного положения выливался в дезертирство, катастрофически уменьшавшее численность войск. В результате полубригады постепенно ослабли до такой степени, что на поле боя они уже не могли действовать в соответствии с регламентами. Возникла необходимость переформирования, ибо возможность заполнения вакансий в рядах за счет призыва новых рекрутов, как мы видели, стала весьма сомнительной. Это переформирование, или так называемое "второе сведение в полубригады" (Second em-brigadement), было декретировано 7 января 1796 г. и осуществлено весной того же года.

В результате около двухсот существовавших к этому времени полубригад пехоты, а также еще остававшиеся "неамальгамированными" батальоны волонтеров были сведены в 110 новых полубригад линейной и 30 полубригад легкой пехоты с одинаковыми структурой и организацией. Заметим, что кавалерийские полки претерпели лишь незначительные изменения и оставались в большинстве своем такими, какими они были при Старом Порядке, даже сохранив почти полностью свою униформу. О степени серьезности переформирования пехоты говорит тот факт, что многие новые части были созданы из 5-10 и более старых. Так, например, 70-я линейная полубригада была сформирована в 1796 г. из 50-й, 134-й, 157-й полубригад, 73-го, 74-го полков (т. е. еще "неамальгамированных" частей старой армии), батальонов волонтеров Кальвадоса, Дордони, Эро, Лота-и-Гаронны, батальона "Равенство" и депо 12-го батальона парижских волонтеров. Впрочем, рекорд здесь принадлежит 4-й линейной и 28-й легкой полубригадам, которые были сведены из 22-х батальонов каждая; 63-я линейная была образована из 19 батальонов; 70-я - из 17 и т. д.

В результате переформирования армия стала еще более гомогенной, и с этого времени уже можно говорить о ее окончательном становлении в новой форме. Необходимо также отметить, что, несмотря на резкое падение численности войск, боевые качества тех, кто оставался под знаменами, не падали, а скорее улучшались. Армия, ряды которой сильно поредели, закалилась в боях и лишениях. Остались те, кто имел достаточно доброй воли, те, кто верил еще в справедливость войны Республики против "тиранов", и те, кто надеялся отличиться и подняться по ступеням военной иерархии.

Рапорты инспекций, подробно характеризующие качества частей в эту эпоху, очень неодинаковы. Наряду с удручающими есть и такие: "Инспектор увидел с большим удовлетворением те положительные изменения, которые произошли в 24-й полубригаде по сравнению со смотром, который он провел 19 мессидора IV года... Он нашел, что униформа офицеров в общем регулярна, что униформа унтер-офицеров и солдат настолько хороша, насколько позволяют обстоятельства... Офицеры в общем проявили много старания, чтобы экипировать и обучить часть. Солдаты показали умение и точность в упражнениях. Регулярность, с которой они действуют оружием, показывает, что с ними постоянно занимались..." В общем степень подготовки офицеров в 1797 г. оценивалась инспекторами как "хорошая" или "достаточно хорошая".

Однако лучшим критерием качества войск является практика, умение солдат и офицеров действовать в боевой обстановке. В этом смысле документы показывают явные изменения по сравнению с эпохой создания республиканской армии.

Даниэль Решель в своем исследовании, посвященном маршалу Даву, приводит отчеты о действиях на поле боя различных французских воинских частей в период Директории. Особенно он обращает внимание на дошедшее до нас подробное описание боя при Ротенсоле в кампании 1796 г., где отчетливо видны тактические приемы, в совершенстве применяемые французскими войсками. Решель делает вывод: "Исполнение этих пяти фаз боя в течение нескольких часов, когда с гибкостью переходят от наступления к обороне, когда под огнем врага по желанию выказывают то спокойствие, то поспешность, когда выделяют и снова вводят в батальоны стрелков с их взводами поддержки, когда командующий с уверенностью по неуловимым признакам определяет состояние неприятеля, - все это показывает высокое боевое мастерство, которым овладела эта армия..."

Генерал Моро в своем письме от 5 мая 1797 г. подтверждает данную мысль: "Отброшенная часть (французская) не отходит в беспорядке и двухсот шагов; она снова строится и идет на неприятеля".

Но если чисто боевые качества войск скорее улучшились, чем ухудшились, то связь армии с гражданским обществом была потеряна полностью. Как было уже показано выше, якобинцы стремились до предела политизировать армию и, следовательно, держать ее в курсе политической борьбы, распространять в среде солдат и офицеров свои идеи и, как необходимое условие этого, не только держать командование в узде, но и пытаться морально вознаградить воинов, воздать должное тем, кто на поле брани проливал кровь за Республику.

Новые властители Франции, быть может, менее жестокие, но в то же время более эгоистичные, были лишены того пыла и энтузиазма, которые были свойственны части якобинских "пассионариев". Они не могли воспламенить сердца, но, как уже упоминалось, не обладали и возможностью удовлетворить желудки. Оставшиеся на передовой должны были сражаться, не чувствуя за собой поддержки страны и не надеясь, как в первые годы революционных войн, на радостный прием в чужих краях.

Мысль о том, что "Отечество коррумпировано", что Республика продается с молотка, стала распространяться в войсках. На биваках говорили, что аристократы, возвратившиеся из эмиграции, готовятся уничтожить завоевания Революции, что им помогает "аристократия богатства". Солдаты и офицеры, вернувшиеся после краткого отпуска, рассказывали, что в городах властвуют "мюскадены", что золотая молодежь избивает и убивает "патриотов" и особенно тех, кто носит военную форму. Приходилось собираться группами, чтобы отбиваться от нападений. На юге страны банды роялистов, к которым присоединились дезертиры и уклоняющиеся от военной службы, нападали на дилижансы, путников, изолированные фермы и деревни; убивали не только якобинцев, но и всех, кто носил трехцветную кокарду и, разумеется, униформу. Генерал Тьебо, в эту эпоху молодой офицер, рассказывает в своих мемуарах, с какими опасностями было сопряжено его путешествие из Парижа в Итальянскую армию: "Бастид был притоном сотни роялистов, составлявших одну из самых страшных банд этих краев... Разумеется, эти негодяи грабили и убивали всех тех, в ком они видели надежду на добычу, но самым главным для них была беспощадная война с теми, кто служил Франции. Наша униформа была бы для нас смертным приговором".

Алан Форест в своем фундаментальном исследовании "Дезертиры и уклоняющиеся в эпоху Революции и Империи" показал, сколь значительным был размах действий шаек роялистов на юге Франции, а также отразил ту особо важную роль, которую играли в них дезертиры, что придавало действиям этих банд ярко выраженный антиармейский характер.

Еще недавно рассматриваемые как "лучшие граждане", солдаты и в особенности офицеры, превратились в отверженных, которым отказывали в самом элементарном. С горечью пишет об этом суб-лейтенант французской армии в 1796 г.: "Едва вы покидаете военный лагерь, чтобы отдохнуть на квартирах, или, победив в одном месте, вы направляетесь в другой конец страны, как вместо уважения со стороны граждан вы испытываете только унижения и даже оскорбления. Можно все вытерпеть, но не публичное презрение. Нас помещают в самые плохие, самые отвратительные места. Можно ли давать право аристократам унижать нас?.."

Директория не выполняла и материальных обещаний, данных войскам в эпоху якобинской диктатуры. Как известно, декрет от 6 июня 1793 г. предполагал выплату значительной пенсии солдатам и офицерам, покинувшим службу из-за ранений, причем даже для младших чинов ее размеры были немалые. В войсках также был широко известен декрет о так называемом "миллиарде для ветеранов". Первоначальный его вариант, изданный 21 февраля 1793 г., гласил в своей V статье: "Национальный Конвент, желая добавить еще один знак внимания к уже обещанным и дать почувствовать это, насколько возможно, семьям храбрых защитников Республики, провозглашает, что имущество эмигрантов в сумме до 400 миллионов будет передано для выплаты пенсий и наград для военных, их вдов и детей..." В скором времени имущество эмигрантов, которое должно было быть использовано для этой процедуры, было зафиксировано в сумме 1 миллиард франков. В действительности же закон остался на бумаге, и огромное количество ветеранов либо вообще не получили пенсий, либо получили ничтожные, нерегулярно выплачиваемые суммы.

Нищета, а порой даже голод, рваные мундиры и истертые эполеты, невыполненные обещания правительства и бюрократические проволочки, угрозы "мюскаденов" и презрение нуворишей - вот судьба солдата и офицера в эпоху Директории, причем последние обстоятельства угнетали, быть может, сильнее, чем материальные лишения. Армия большей частью была готова переносить лишения и трудности, но никак не унижения. С 1796 г. солдаты и офицеры начинают воспринимать гражданское общество как противостоящую им силу. Гражданское общество - это пороки, грязь, эгоизм, трусость и лицемерие, мир же военных - это самоотречение во имя общего блага, храбрость, честность, преданность дружбе и долгу.

Наряду с презрительными кличками, даваемыми гражданским, в лексикон французских солдат прочно входит слово "аристократ". Разумеется, здесь не следует понимать это слово ни в его непосредственном значении (как термин, обозначающий представителя высшего дворянства), ни даже в том смысле, в котором его употребляли в эпоху якобинской диктатуры "дворянин, контрреволюционер, пособник эмигрантов". Слово "аристократ" отныне употребляется военными для обозначения всех "плохих" - вне зависимости от их происхождения и убеждений, всех тех, кто не исповедует моральных ценностей военной среды, ибо последняя является, по их мнению, истинным воплощением идеалов Революции, единственным прибежищем настоящих республиканцев.

Войска, отрезанные от Франции, тем более, если учесть, что теперь они сражались уже за ее пределами, все более морально созревали для того, чтобы повернуть оружие против "прогнившего" гражданского общества, чтобы "переделать" его в соответствии со своими идеалами. Этому способствовали три фактора: прецеденты использования военной силы внутри страны в политических целях, слабеющий контроль правительства за дисциплиной и состоянием войск и, наконец, появление ряда генералов, и прежде всего Бонапарта, умело использовавших настроения своих полков для создания клиентелы, готовой стать орудием в борьбе за власть. Сама Директория подала пример использования войск и призванных из Италии генералов, чтобы очистить Совет пятисот от неугодных депутатов.

А в это время в армии то и дело вспыхивают бунты: в первом батальоне 183-й полубригады в Бельгии в июне 1795 г., в 24-й полубригаде в Голландии осенью того же года; в феврале 1796 г. начался мятеж в дивизии Серрюрье в Италии; в 1797 г. взбунтовались 35-я, 36-я и 86-я полубригады Рейнской армии и 52-я полубригада Западной армии. Хотя все эти выступления и были относительно быстро подавлены, тем не менее они очень показательны. Особенно важен для понимания моральной эволюции факт военных мятежей в Риме и Мантуе весной 1798 г.

В феврале 1798 г. французские войска оккупировали папские владения в Италии и установили республиканское правление в Риме. Это не помешало наложить на "Вечный город" значительную контрибуцию. В то время как чиновники военной администрации хозяйничали в церквях и дворцах римской аристократии, армия находилась в бедственном положении. Уже несколько месяцев солдаты и офицеры не получали жалованья, часто не доедали, мундиры многих полубригад были вконец истрепаны. Но, пока армией командовал Бертье, войска терпели. Когда же на пост главнокомандующего был назначен генерал Массена, храбрец в бою, но известный в армии как человек алчный и нечистый на руку, чаша терпения переполнилась. Младшие офицеры организовали мятеж, поддержанный солдатами и старшими офицерами. Мятеж удалось загасить только тогда, когда Массена покинул армию, передав командование генералу Дальманю. Правительство вынуждено было отказаться и от попытки наказания виновных, так как это грозило еще большими волнениями.

В прокламациях и петициях возмущенных солдат и офицеров, которые они направляли в адрес командования и распространяли среди жителей, обращает на себя внимание ряд особенностей. Во-первых, в этих документах постоянно встречается мысль о том, что администрация и гражданское общество Франции коррумпированы. Им противопоставляются самоотречение и жертвенность армии: "В то время как войска нуждаются во всем, расхитители на наших глазах громоздят награбленное, выставляя напоказ возмутительную роскошь; игорные дома и места разврата полны чиновниками военной администрации, скандальное расточительство которых и громкие оргии оскорбляют нужду солдат..."

Армия и, прежде всего, офицеры рассматривают себя как единственных носителей чести и достоинства: "Армия в нашем лице требует, чтобы правосудие свершилось над грабителями, которые бесчестят имя француза; она желает, чтобы были возмещены все разорения, содеянные против правил человечности, в домах и церквях, принадлежащих государствам, состоящим в мире с Республикой".

Во-вторых, армия начинает рассматривать себя как силу, которая способна и должна воздействовать на общество. В обращении офицеров 21-й полубригады, находившейся за пределами Рима, к остальным частям говорится: "Молчание, которое армия хранила до сего момента в отношении бесчисленных злоупотреблений, они приняли за оцепенение; пусть же они знают, несчастные, что если мы ждали до сего дня, то по причине нашего удаления, а не из-за незнания или страха". В ответ на реплику Массена: "По какому праву вы разжалуете вашего генерала? Считаете ли вы, что я буду столь малодушным, чтобы признать акты незаконной ассамблеи?" - офицеры отвечают: "Мы хорошо знаем, что наша ассамблея незаконна, но 18 фрюктидора было не более законным; у нас есть все основания делать то, что мы делаем, к тому же с оружием в руках армия - сама закон..."

В-третьих, несмотря на то что военные мятежи, которые произошли в это время в Мантуе и Ферраре, имели в своей основе прозаические мотивы: невыплаченное жалование, плохое питание, отсутствие обмундирования, плохие госпитали и т. д. - они были связаны с восстанием в Риме.

В большом беспокойстве генерал Барагэ д'Илье доносил 22 вантоза VI года (12 марта 1798 г.) Бертье: "Между всеми полубригадами существует тайная переписка, распространяющая дурные советы и примеры и устанавливающая единство во всех злоумышленных предприятиях, которые они совершают или замышляют. Это единство разрушает все меры, предписываемые благоразумием". Обращает на себя внимание то, что Директория была бессильна воздействовать на армию и к тому же не способна была понять (или делала вид, что не способна) истинные причины выступлений.

В римском выступлении, как в капле воды, отражаются все процессы, происходившие во французской армии в этот период. И если солдаты и офицеры готовы были выступить против коррумпированных чиновников и бесчестного генерала, то равным образом они были готовы пойти за тем полководцем, который сумел бы завоевать их любовь и доверие.

Таким генералом стал прежде всего Бонапарт. Ничто, впрочем, не наводит на мысль о том, что двадцатишестилетний генерал, прибывший к голодной и оборванной Итальянской армии, имел твердое намерение сделать ее орудием своих политических замыслов. Однако блистательные победы, одержанные юным полководцем, и зародившаяся тогда на равнинах Италии преданность солдат и офицеров своему любимому военачальнику очень быстро заставили его задуматься о своем политическом будущем. "После Вандемьера и даже после Монтенотте, - пишет на Святой Елене Наполеон, - я еще не рассматривал себя как необычного человека, только после Лоди мне пришла в голову идея, что я могу стать решающим актером на нашей политической сцене. Тогда родилась первая искра великих мечтаний..."

Бонапарт не только смог расположить к себе войска, получив возможность за счет контрибуций выплачивать половину жалованья в звонкой монете, но и создал своеобразный, отличный от других "дух Итальянской армии". Суть его кроется в преданности полководцу, смешанной с остатками пылких республиканских убеждений, нескрываемом противопоставлении "чистой" армии и нечестивого мира вокруг нее. Было бы абсолютно неверно утверждать, что этот дух был творением только одного Бонапарта. Как уже ясно из сказанного, солдаты и, в особенности, офицеры сами подсознательно искали такого генерала. Они желали, чтобы явился кто-то, кто поведет их за собой, силой штыков поставит на место "аристократов" и воров - военных чиновников, "мюскаденов" и т. п.

Но не вызывает сомнения также, что молодой генерал умело распалил это чувство. В качестве одного из орудий пропаганды он использовал прессу. 1 термидора V года (19 июня 1797 г.) была основана газета "Курьер Итальянской армии, или Французский патриот в Милане", редакция которой была поручена Жюльену, бывшему якобинцу и участнику "заговора равных" Бабефа. Успех этой газеты вызвал появление другой: "Франция глазами Итальянской армии" под редакцией Реньо де Сен-Жан д'Анжели, представлявшего умеренное по отношению к Жюльену крыло республиканцев. Раздаваемая бесплатно военнослужащим, газета "Курьер Итальянской армии" информировала солдат и офицеров о том, что происходит во Франции, ориентируя их в желательном для Бонапарта направлении, но еще более она привязывала их к особе главнокомандующего.

Вот что можно прочитать в номере от 23 октября 1797 г. о молодом полководце: "Он летит как гром и поражает как молния. Он повсюду и видит все". Вторая газета прославляла республиканские нравы Бонапарта: "Если вы близко увидите его, то вы увидите простого человека, с удовольствием оставляющего свое величие со своей семьей; но его ум занят обычно какой-нибудь великой мыслью, которая часто прерывает его сон или трапезу. С благородной простотой он говорит своим близким: "Я видел королей у моих ног, я мог бы иметь 50 миллионов в моих сундуках, но я хочу другого. Я французский гражданин, я первый генерал Великой Нации и я знаю, что потомство воздаст мне справедливость".

Обращения Бонапарта к Итальянской армии - поистине блистательные образцы красноречия - постоянно подчеркивают те же мысли: армия отважна и добродетельна, полководец - воплощение ее лучших черт: чистый, справедливый, суровый к негодяям:

"Солдаты! В пятнадцать дней вы одержали шесть побед, взяли 21 знамя, 55 орудий, множество крепостей и завоевали самую богатую область Пьемонта. Вы захватили 15 тысяч пленных, уничтожили и вывели из строя 10 тысяч солдат... Вы выигрывали битвы без орудии, переходили реки без мостов, совершали форсированные марши без обуви, отдыхали без водки и часто без хлеба... Благодарное Отечество обязано вам своим процветанием. Дурные люди, которые смеялись над вашей нищетой и радовались в мыслях триумфам наших врагов, теперь в ужасе и трепещут...

Друзья! Я обещаю вам победу, но при условии, что вы не допустите грабежей, на которые вас толкают негодяи, подкупленные вашими врагами... Наделенный властью от нации, силой справедливости и закона я сумею заставить это малое число бессердечных трусов уважать законы гуманизма и чести, которые они попирают. Я не допущу, чтобы бандиты пачкали ваши лавры... Грабители будут беспощадно расстреляны".

Огромное внимание уделял Бонапарт и "духу части" (esprit du corps), который особенно сильно разжигает самолюбие солдат и офицеров. Впервые в истории республиканских войн на знаменах полков Итальянской армии появились вышитые золотыми буквами слова главнокомандующего, характеризующие ту или иную воинскую часть: "Ужасная 57-я, которую ничто не остановит", "Храбрая 18-я, я знаю, враг не устоит перед вами", "Повсюду артиллерия покрыла себя славой". Эти надписи стали предметом гордости и чести. И спустя многие годы после Итальянской кампании солдаты будут повторять эти характеристики бесстрашных полков, брошенные Бонапартом и тут же ставшие крылатыми. Новые знамена с изречениями полководца были розданы с большой помпой. Вручение этих эмблем сопровождалось тесным контактом Бонапарта с войсками. Возбужденные торжественной атмосферой и опьяняющим ореолом славы, командиры и солдаты клялись в верности новому Цезарю.

Унтер-офицер 9-й полубригады, приблизившись к Бонапарту, громко сказал: "Генерал, ты спас Францию. Твои сыны, счастливые принадлежать к непобедимой армии, закроют тебя, если понадобится, своими телами! Спаси Республику, и сто тысяч солдат, которые составляют эту армию, сомкнутся, чтобы защитить Свободу!" С подобными словами солдаты не обращались ни к Журдану, ни к Клеберу, ни к Марсо, ни к Гошу, ни к Моро, ни к другим республиканским полководцам. Чувства офицеров, одновременно и выстраданные ими самими, и подогретые Бонапартом, ярко раскрываются в тостах, произносимых на патриотических банкетах. Разгоряченные вином, радостью победы, блеском сабель и эполет, они произносят речи, в которых звучит преданность их полководцу и угрозы прогнившему обществу. Эти слова звучали и на банкете 10 августа 1797 г., где они были скрупулезно записаны начальником штаба дивизии Массена полковником Солиньяком. Командир 32-й линейной Дюпюи воскликнул: "Я обращаюсь к меньшинству в Советах, пусть они по нашему примеру станут достойными доверия республиканцев, пусть они соединятся, чтобы, подобно горе, исторгнуть молнии, которые раздавят это большинство, ведущее заговор против Конституции и Свободы". Батальонный командир 26-й высказывался еще яснее: "За славных генералов Итальянской армии, которые своими талантами и отвагой разгромили внешних врагов Республики, пусть они как можно быстрее поведут нас против внутренних!.."

Эту задачу, как известно, успешно решил генерал Бонапарт. В мае 1798 г. правительство Директории направило его во главе 35-тысячной армии на завоевание далекого Египта. Здесь в августе 1799 г. после многих побед и неудач молодой полководец узнал о том, что кризис Директории достиг своего апогея. К внутреннему развалу и анархии добавились сплошные неудачи на фронтах. Ко второй коалиции против Франции присоединились Российская Империя и Турция. Русская армия под командованием А. В. Суворова разгромила на итальянском театре военных действий армии Шерера, Моро, а затем и знаменитого Жубера (в битве при Нови, где сам Жубер был убит). На Рейне австрийские полки под командованием эрцгерцога Карла также теснили французов, в Голландии высадился русско-английский экспедиционный корпус. На дорогах юга Франции хозяйничали банды роялистов, а на улицах Парижа - грабители без конкретной политической ориентации. Экономическая жизнь окончательно впала в маразм. Народ голодал, а спекулянты еще больше богатели... Дальше ждать было невозможно.

В ночь с 22 на 23 августа 1799 г. Бонапарт с горсткой своих ближайших соратников и небольшим отрядом эскорта на фрегатах "Мюирон" (названном так в честь молодого адъютанта, закрывшего своим телом от залпа картечи главнокомандующего у Аркольского моста) и "Карер" отплыл из Александрии. 9 октября после полного опасностей и тревог почти двухмесячного плавания по Средиземному морю, наполненному вражескими эскадрами, Бонапарт высадился во Франции, а утром 16 октября он уже был в Париже.

Бонапарт вернулся в столицу, овеянный славой новых побед и походов. В то время как другие полководцы Республики растеряли свою популярность в поражениях 1799 г., он лишь еще больше поднялся в глазах общественного мнения. Тогда как с европейских театров военных действий приходили известия одно хуже другого, из Египта и Сирии доносились отголоски каких-то необычайных, удивительных свершений. Обладая блистательным пропагандистским талантом, Бонапарт сумел не просто представить успехи своей армии в выгодном свете, а придать им эпический размах с ореолом легенды. Высадка в Александрии, битва при Пирамидах, победоносная армия, проходящая через древние Фивы, трехцветное знамя, развивающееся на берегах великого Нила, победы под Назаретом, Мон-Табором, Абукиром - все это заставляло вспомнить о походах Александра и Цезаря, подвигах крестоносцев Ричарда Львиное Сердце и Людовика Святого.

Молодому генералу не пришлось ломать голову над тем, стоит или нет попытать счастье в политической борьбе. Восторженный прием населения на всем пути его следования до Парижа, разговоры с офицерами, генералами, политиками и финансовыми тузами - все говорило о том, что власть сама идет к нему в руки. Именно поэтому Бонапарт решил организовать мирный, почти что конституционный переворот и получить бразды правления Республикой и широкие властные полномочия, не прибегая к силе. Действительно, в день 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 г.) ему удалось добиться, чтобы представители высшей исполнительной власти, три из пяти членов Директории, сами подали в отставку. Дело оставалось за малым - утвердить отставку правительства и получить подтверждение своих полномочий на заседании двух палат парламента - Совета старейшин (верхней палаты) и Совета пятисот (нижней палаты). Дабы избежать возможных помех, их собрание было намечено провести на следующий день вне Парижа, в пригородном дворце Сен-Клу. Здесь-то и разыгралась драма, которую обычно принято называть переворотом 18 брюмера, хотя фактически его основные события произошли в день 19 брюмера VIII года (10 ноября 1799 г.).

Общеизвестно, что попытка кандидата в диктаторы выступить перед парламентариями окончилась провалом. Уже в Совете старейшин, который должен был утвердить отставку членов Директории, речь генерала не произвела должного эффекта. Привыкший говорить перед молчаливыми шеренгами боевых соратников, которых он потрясал рубленым стилем своего могучего воинского красноречия, молодой полководец осекся, когда оказался перед лицом целого сонма враждебно настроенных политиканов. Скоро его речь стала сбивчивой и путаной: "Вы живете на вулкане!.. У Отечества нет более преданного защитника, чем я... Меня оклеветали, меня облили грязью... Я не принадлежу ни к одной партии, я принадлежу лишь французскому народу... Если я вероломен, будьте все Брутами!.." -почти выкрикивал он в зал, встретивший его речь все нарастающим ропотом. "А конституция?!" - воскликнул кто-то. "Конституция?! Ведь это вы ее растоптали, изнасиловали, разорвали. Ее больше нет!.. Помните, что со мной идет бог войны и бог удачи!.." - "Генерал, Вы уже сами не понимаете, что говорите", - оборвал его речь секретарь Бурьенн и увлек вон из зала.

Потерявший спокойствие Бонапарт решил было попытать счастье в Совете пятисот. Он вошел туда решительным шагом боевого офицера, но неожиданно его просто-напросто встретил шквал криков и протестов:

"Долой диктатора! Вне закона!" Часть депутатов бросилась к нему с кулаками, и только два гренадера, сопровождавшие генерала, помогли ему выбраться из зала заседаний невредимым.

Казалось, все было потеряно...

Многие историки пишут, что Бонапарт растерялся. "В течение некоторого времени он не мог прийти в себя. Он с трудом переводил дыхание. Его речь была бессвязна", - писал знаменитый советский историк Манфред. По мнению ряда исследователей, только благодаря своевременной помощи Люсьена Бонапарта, брата главнокомандующего и председателя Совета пятисот, переворот едва не завершился катастрофой...

Однако нам кажется, что в сложившейся ситуации переворот был практически "обречен на успех". Дело в том, что, сосредоточивая внимание на событиях, происходивших в залах заседания парламента, историки порой забывали об одном решающем факторе: дворец Сен-Клу был окружен почти целой дивизией - около 6 тыс. солдат, подчинявшихся генералам, поддерживавшим заговор. Более того, по иронии судьбы значительная часть пехотинцев и кавалеристов парижского гарнизона, стоявших наготове в этот холодный осенний день, были ветеранами Итальянского похода Бонапарта. В частности, поблизости от дворца находился 8-й драгунский полк, сражавшийся при Лоди, Кастильоне и Риволи, а также 9-й драгунский, солдаты которого помнили битвы при Кальдиеро, Мантуе и Тальяменто. Личный состав всех этих частей разделял, если очень мягко выразиться, антипарламентские настроения. Нет сомнения, что эти люди без особых угрызений совести выполнили бы приказ своего полководца и с большим удовольствием разогнали бы членов обоих Советов.

Впрочем, Люсьен Бонапарт сыграл действительно немалую роль. Хотя он и не спас переворот, однако, без сомнения, помог сделать его бескровным. Дело в том, что непосредственно вокруг здания, где заседали Советы, находились несколько сот солдат Гвардии Законодательного корпуса и Гвардии Директории (см. гл. XIII книги "Армия Наполеона"), призванных охранять вышеназванные учреждения. Навряд ли эти войска стали бы отчаянно защищать окончательно дискредитировавшее себя правительство, тем не менее даже их вялое сопротивление могло бы привести к жертвам, чего категорически не желал Бонапарт. Роль Люсьена заключалась в том, что он, обратившись со страстной речью к гвардейцам, повернул их штыки против охраняемых ими депутатов.

От грохота солдатских башмаков в коридоре, ведущем в зал заседания, крики депутатов, готовившихся умирать за свободу, становились все тише и тише, пока двери с гулом не распахнулись и в воцарившейся тишине Мюрат скомандовал громовым голосом: "Вышвырните-ка всю эту публику вон!" Гренадерам, впрочем, не пришлось орудовать ни штыками, ни прикладами, ни даже кулаками. Обезумевшие от ужаса представители народа ринулись вон из зала, кто через дверь, а кто... через окна, благо оранжерея, где устроили зал заседаний, находилась на первом этаже...

Бескровный переворот, не стоивший жизни и даже малейшего ранения ни единому человеку, завершился в несколько мгновений. Окончательно дискредитировавшее себя алчностью, продажностью и бессилием правительство более не существовало. Наполеон Бонапарт под именем Первого консула стал главой исполнительной власти во Франции и очень скоро практически единоличным хозяином страны. В мае 1802 г. его консулат стал пожизненным, а спустя два года политическая эволюция режима достигла своего логического завершения: 18 мая 1804 г. Наполеон был провозглашен "Императором французов".

О последних событиях написано столько, что мы ограничились лишь их конспективным перечислением. Однако нам хотелось бы заострить внимание читателей на следующем моменте: конечно, переворот 18 брюмера по своей сути не был чисто военным. Его организатором явился ряд видных гражданских государственных деятелей, а залогом конечного успеха - полная самодискредитация режима Директории и в то же время нежелание подавляющего большинства французов реставрации Старого Порядка. Тем не менее исполнительным механизмом и движущей силой переворота явилась армия. Без поддержки штыков бескровная "Революция 18 брюмера", как окрестили это событие современники, была бы просто невозможна. Важно также, что поддержка войск была добыта не денежным подкупом, не бесплатной раздачей водки и дешевыми обещаниями, а родилась фактически спонтанно. Униженная, оплеванная, презираемая армия, сражавшаяся за независимость своего Отечества, взбунтовалась против шайки коррумпированных политиканов, разорявших страну. Армия возненавидела их "рай" - рай для "жирных". Она мечтала о справедливости и видела ее в том, чтобы оказывалось хотя бы элементарное уважение тем, кто проливает свою кровь за родину, и потому с удовольствием пошла за молодым победоносным полководцем. Более того, его действия во многом были инициированы настроениями в самой армейской среде.

Нечего и говорить, что в своих последующих политических мероприятиях Наполеон никогда не консультировался с солдатами и очень редко - с офицерами и генералами, однако для нас несомненно также и то, что его режим, установленный, в частности, благодаря движению, спонтанно родившемуся в недрах войск, стал сознательно или бессознательно выразителем этих чаяний воинов, мечтавших о "справедливой Республике".

Глава I книги "Армия Наполеона"
Изд.дом "Империя". СПБ, 1999




Наверх